Работа памяти
  • USD Бирж 63.76 -0.44
  • EUR Бирж 70.49 -0.12
  • CNY Бирж 9.13 -0.01
  • АЛРОСА ао 77.26 -0.04
  • СевСт-ао 883 -2.2
  • ГАЗПРОМ ао 248.81 -0.47
  • ГМКНорНик 17494 -68
  • ЛУКОЙЛ 6101 -16.5
  • НЛМК ао 126.96 -1.02
  • Роснефть 456.3 +-1
  • Сбербанк 237.71 -0.21
  • Сургнфгз 48.005 -0.71
  • Татнфт 3ао 772.1 +-1.8
  • USD ЦБ 63.89 64.21
  • EUR ЦБ 70.41 70.68
Санкт-Петербургский международный культурный форум
Лента новостей

Работа памяти

Культура
Никита Елисеев
Работа памяти
Долг очень простой: вышибить ложную картинку верной картиной, аутентичной. Этот долг режиссер Кантемир Балагов в своем фильме «Дылда» выполняет. И выполнил.

Ничего страшнее этого фильма я в недавнее время не видел. Ничего человечнее, трогательнее тоже не видел. И ничего более необходимого, более нужного для нас, сегодняшних людей России.

Позволю себе начать рассказ о фильме «Дылда» про послевоенный Ленинград с большой цитаты из статьи недавно (увы) умершего поэта, критика и драматурга Олега Юрьева о (к сожалению) мало кому известном великом поэте Алике Ривине, без вести исчезнувшем в блокаду: «Что всплывает, когда скажут „тридцатые годы“? Пронзительное солнце широких проспектов? Неестественный простор водохранилищ (...)? Милиционер в белом кителе орудует на пустынном перекрестке жезлом? Разноцветные газировки в афинском киоске? Панамки, чемоданы, велосипеды? „Муля, не нервируй меня“? Кино, одним словом. А за всем этим, за потрескивающим экраном — допросы, знаем о них, читали, однако же представить все­таки сможем навряд ли — нету аутентичного кино в голове, не сняли!»

Разумеется, Олег Юрьев оговаривается потом. Снять­ то сняли. И сцены из прошлого в «Зеркале» Тарковского, и «Мой друг Иван Лапшин», «Хрусталев, машину» Германа, и «Легенда о Леониде» Долинина, и его же «Эшелон», снятый вместе с Нийоле Адоменайте, и «Прорва» Дыховичного. Но то ли таких фильмов все же снято мало, то ли экранная картинка в тридцатых годах была сделана слишком умело, так просто из мозгов не вышибешь.

И то сказать: картинку эту делали (пусть и с перепугу) очень талантливые люди. Правда, их самих тошнило от этого видеоряда. И это заметно. Жить в мире жизнерадостных персонажей «Кубанских казаков» или «Весны» не хочется. В мире Голливуда тридцатых с гангстерами в широкополых шляпах и с кобурами под мышкой хочется, а в мире «Кубанских казаков» — нет. Недаром Сталин после просмотра уж совсем запредельного, ликующего «Светлого пути» подошел к режиссеру Александрову и со свойственным ему садизмом тихо сказал, погладив режиссера по плечу: «Вы слишком хотите понравиться нам, товарищ Александров...» И ушел, оставил товарища Александрова сосать валидол.

Предъявлять претензии киношникам за то, что они лгали с экрана, нехорошо. Маргарита Барская сняла фильм «Отец и сын» про непарадную Москву 37­го — вокзальные рюмочные, мелкая шпана в кепках, беспризорники — фильм на полку, проработка на киностудии, разгромные рецензии, гениальный режиссер — в лестничный пролет головой. Леонид Луков снял вторую серию «Большой жизни» про послевоенный Донбасс с разрухой, голодухой — проработка на самом высшем уровне (партийное постановление), сиди на чемоданах, жди оргвыводов. Требовать героизма от других нельзя.

Сейчас, чтобы снять честный фильм про 30—40­е, героизма (слава богу) не требуется. Требуется талант, честность, попытка понимания, жалость к людям, которые оказались в аду. Требуется ощущение долга, работа памяти требуется. Долг очень простой: должно вышибить ложную, неаутентичную картинку верной картиной, аутентичной. Этот долг режиссер Кантемир Балагов в своем фильме «Дылда», награжденном на Каннском фестивале за лучшую режиссерскую работу, выполняет. И выполнил.


Мелодрама

Писать про этот фильм сложно. Это — остросюжетная мелодрама, вроде «Моста Ватерлоо» Мервина Лероя. Сдается мне, что «Дылда» вообще своеобразный ответ, подобный «Летят журавли» Михаила Калатозова, на этот фильм. Да, у вас в Англии во время и после Первой мировой — вот так, а у нас в Советском Союзе во время и после Великой Отечественной — вот эдак. Почувствуйте разницу. Пересказывать остросюжетную мелодраму, спойлерить еще невозможнее, чем детектив. Перед демонстрацией «Дылды» стоило бы вывесить на экране предупреждение, как в старых триллерах: «Пожалуйста, не пересказывайте сюжет!»

Сценарий фильма вместе с Кантемиром Балаговым писал опытнейший беллетрист Александр Терехов. Весь фильм держится на двух приемах: саспенсе и неожиданных «поворотах винта». Саспенс, потому что каждый кадр смотришь с напряжением — сейчас что­то случится. Добром это закончиться не может. Развеселившийся ребенок (Тимофей Глазков) дергает за воротник свою маму (Виктория Мирошниченко) (зритель думает, что это его мама), гавкает (только что в госпитале ему раненые показали, как собаки гавкают, он до этого не слышал: не осталось в городе собак — съели), бегает по небольшой комнатке, а мне (зрителю) страшно — что­то случится. Точно, что­то случится.

«Поворот винта», потому что чуть ли не каждая ситуация, чуть ли не каждая реплика в фильме разрешается абсолютно неожиданно. Вот паренек из «золотой молодежи» (Игорь Широков), из номенклатурной (нет, пожалуй, крупной артистическо­режиссерской семьи) привозит свою любимую женщину, фронтовичку (Василиса Перелыгина), на смотрины к своим родителям, в особнячок. Из коммуналки. Вот идет мама паренька (Ксения Кутепова) с узкомордой борзой по снежку встречь сыну и его любимой. Сын представляет маме свою даму: «Маша, моя подруга, будущая жена...» Зритель ждет развития событий, как в фильме «Мост Ватерлоо»: аристократ, собирающийся на фронт, представляет свою любимую (простую балерину) своей семье, да, конечно, конечно, чудесная девушка...

Зритель тем более уверен в таком развитии событий, что ведь недавно мама парня так хорошо, так чудесно говорила в госпитале перед ранеными. Ей раненый аплодирует, а она: «Не надо, пожалуйста, не надо. Это мы должны вам аплодировать». Тут она смотрит на фронтовичку, девушку из коммунальной квартиры, санитарку в послевоенном госпитале, в войну тяжело раненную, орденоносную, и спокойно говорит: «Так забирай свою невесту и увози...»

У зрителя все в душе переворачивается: «Ну и дрянь, фальшивая, лицемерная».

Но это не один «поворот винта». Вот и следующий. Парень не увозит любимую. Он приводит ее на семейный обед. Сажает за стол, горничная начинает суетиться. Хозяйка дома с отработанной дворянской интонацией (по осанке, по всему — видно, из бывших): «Не надо. Я сама поставлю приборы. Иди». Ставит приборы. Начинает разговор. Оскорбительный: «Ну, вы — ППЖ, надо полагать? Ближний тыл? Ну что же... Это нормально, все в войну были нужны». Зритель ожидает, что сейчас фронтовичка рванет свое платье (взятое на время у соседки­портнихи), покажет шрам от осколка, расскажет, какая она походно­полевая жена. А фронтовичка очень спокойно принимается подыгрывать хозяйке дома.

Да, ППЖ, и многих ППЖ. Нет, с генералами не мутила. Слишком высоко. В основном с начпродами. Сытно. Смотрит на пожилую красавицу: «Вы бы там не выжили. На вас бы и сто грамм пожалели». Пожилая красавица опускает глаза: «Вы многого обо мне не знаете. Вы многого о нас не знаете. Не знаете, через что НАМ пришлось пройти, — поднимает глаза. — Вы — очень хорошая девочка, очень. Я думаю не о нем, — презрительный кивок в сторону, — я думаю о вас. Он вас не любит. Насладится, как конфеткой, выбросит на помойку. Вы его не знаете, я знаю». На экране — лицо хозяйки, поэтому зритель вздрагивает, когда начинается грохот. А это сын принимается молча лупить по столу, так что все трясется и вздрагивает. Потом встает и уходит. Молчащий до сих пор отец отрывается от тарелки с супом, смотрит вслед сыну и не кричит, а громко зовет: «Александр!»

Пауза. Зритель ждет, зритель ожидает: сейчас треснет в свою очередь кулаком по столу. А отец, выдержав паузу, ниже тоном, но достаточно громко: «Дверь закрой!» Дверь закрывается. Отец смотрит на двух женщин и подводит итог беседе: «Обе вы хороши, конечно». Фронтовичка встает и уходит. Теперь представьте себе, что эту сцену мастерски исполняют хорошие артисты. Вообще актерские работы в фильме выше всяких похвал. Актерский дуэт двух главных героинь фильма — Ии, «дылды» (Виктория Мирошниченко) и Маши (Василиса Перелыгина) — высший пилотаж актерского мастерства. Вы не оторветесь от экрана, даже если я вам эту сцену пересказал. А это только побочная линия сюжета, важная, но побочная. В основной линии таких саспенсов и «поворотов винта» не счесть. Поэтому пересказывать я их не буду.


Живопись и литература

И в этом основная сложность рецензии на фильм. В отличие от многих кинокритиков и даже режиссеров я не считаю, что главное в кино — видеоряд, живопись, а на что будет нанизан этот видеоряд, не так уж и важно. Я полагаю, что главное в кино — литература, драматургия, история, которую нам показали. Нет, живопись тоже очень важна. Кстати, видно, что ученик Александра Сокурова, Балагов, любит и знает живопись. Можно даже по кадрам рискнуть и предположить, что его любимые художники Рембрандт, Караваджо, возможно, Вермеер.

Фильм снят настолько виртуозно, так выстроен видеоряд, что я остался посмотреть титры: кто оператор? Целая бригада операторов. Причем подобно фильмам Тарковского «Дылда» в видеоряде своем ненавязчиво символична. Не просто очень красивая картинка, но осмысленно красивая, даже если она страшная. Вот в самом начале фильма главврач госпиталя (Андрей Быков) колет парализованного снайпера (Константин Балакирев, артист, воевал в Чечне, это, по­моему, стоит упомянуть) иголкой. Снайпер не чувствует боли. Ткани омертвели. Обречен на неподвижность. Но это символ. Незаметный, тем более сильный. Многозначный, на то и символ. Люди прошли через такое, что их хоть иголкой коли — не почувствуют. Это с одной стороны, с другой — если ты не чувствуешь, ты обречен. Чувствуешь боль? Можешь спастись. С третьей стороны, зрителям с экрана: сейчас вам будет больно. Да. Будем колоть иголкой. Посмотрим, не омертвела ли ткань вашей души.

Или веселая такая сцена и очень печальная. Раненые в госпитале развлекают маленького мальчика, чудом выжившего в блокаду, показывают ему разных животных, а он должен угадать, какого зверя ему показали. А он не угадывает. Не знает он никаких зверей. Только птичку знает, которую изображает однорукий солдат. Начинается сцена с волчьего воя. Стоит одноглазый стриженный наголо молодой человек в больничной серой пижаме, задрал голову вверх и, вздрагивая горлом, исключительно умело воет. По­волчьи. Думается мне, что это камео. Сам режиссер себя и снял, воюющим, с забинтованным глазом. Потому что это ведь тоже обращение к зрителям в начале фильма, в зачине истории: то, про что я буду рассказывать, то, что я буду показывать, про это можно только выть, но я попытаюсь по­человечески про то, как люди жили в аду.

Один из важных смысловых и эмоциональных обертонов фильма: мы не можем судить тех, кто тогда жил. Их поступки часто чудовищны, порой нелепы, но мы должны понять: они жили в аду. Мы должны их понять (нет, не простить, прощать их нам не за что), а именно понять. Увидеть их жизнь, понять их и сделать все, чтобы ад не повторился.


В Хельсинки прошел один из крупнейших в мире музыкальных фестивалей Flow.
Последние материалы
Право на риски
Экономика, Вчера 17:07
Кто заинтересован в развитии инновационной экономики, какую поддержку хотят получить разработчики инновационных технологий и способна ли современная государственная система работать с высокими рисками в этой сфере?
Андрей Останин: «Манипулятивные техники в продажах сегодня не работают»
Коммерческий директор компании «Самолет Северо-Запад» Андрей Останин рассказал о том, как меняется целеполагание в продажах и какие тактические решения минимизируют риски девелоперского бизнеса.
Не только технологии
Экономика, Вчера 11:55
Предприятия Ленинградской области стараются не использовать подход «инновации ради инноваций», а делают ставку на локализацию производства, расширение деловых контактов и каналов сбыта.