• USD Бирж 73.38 +-0.32
  • EUR Бирж 86.91 +-0.42
  • CNY Бирж 10.56 +-0.04
  • АЛРОСА ао 69.96 -0.13
  • СевСт-ао 937 +-5
  • ГАЗПРОМ ао 187.07 +-2.53
  • ГМКНорНик 20786 +-114
  • ЛУКОЙЛ 5111.5 +-43
  • НЛМК ао 148.76 -0.44
  • Роснефть 362.4 +-2.15
  • Сбербанк 226.89 -0.9
  • Сургнфгз 37.255 +-0.34
  • Татнфт 3ао 555.7 +-5.4
  • USD ЦБ 73.04 73.28
  • EUR ЦБ 86.62 86.63
панельная дискуссия, 23 марта 2020
Фармацевтический вакуум
В России многие попытки локализации иностранных производств и технологий фактически превратились в переупаковку готовых продуктов или слепое копирование. Есть ли возможность изменить эту ситуацию и создать собственное направление, способное конкурировать на мировом рынке?
Крупнейшие международные фармкомпании десятилетиями вкладывались в развитие собственных и независимых исследовательских подразделений, в результате чего на рынке сформировалась устойчивая культура взаимоотношений, обеспечивающая процессы фармацевтических разработок. Создать аналогичную систему в России за короткий срок, замкнувшись в собственных ресурсах, невозможно. Кроме того, врачебное сообщество не всегда готово работать по новым правилам и меняться вместе с рынком, а на государственном уровне мало внимания уделяется интеграции российских исследователей в мировое сообщество, плюс ко всему сервисное сопровождение биофармацевтического R&D развито слабо.
Данность и перспективы рынка редакция обсудила на панельной дискуссии с учеными, которые одними из первых оказались у истоков формирования комплексной системы биобанкирования в России.


Участники панельной дискуссии
Виталий Юрьевич Пруцкий
Доктор медицинских наук
Окончил ПСПбГМУ им. академика И. П. Павлова, получил степень DPhil (Doctor of Philosophy) в области экспериментальной и компьютерной вирусологии в Merton College, Оксфорд. Имеет за плечами опыт работы главой по информационному обеспечению R&D компании «AstraZeneca Russia» в России и Восточной Европе, руководителем центра по биоинформатике и прогностической медицине «AstraZeneca Russia» в Санкт-Петербурге, руководителем направления биоинформатики и биостатистики в компании «Almac Group Ltd.» (Великобритания). В Шотландии создал команду по работе в области биофармацевтики и биоинформатики. В Нидерландах руководил проектом по внедрению компьютерных технологий в процессы оценки токсичности лекарств. Вернувшись в Россию, основал компанию «Национальный биосервис». Запустил проект «Genext», позволивший импортировать в нашу страну сложные молекулярные методы диагностики.
Сергей Владимирович Анисимов
Доктор медицинских наук
Имеет многолетний опыт работы в США и Швеции. Начинал карьеру в России, окончил ПСПбГМУ им. академика И. П. Павлова, много лет занимался молекулярной генетикой и клеточной биологией, принимал участие в научных проектах, связанных с дизайном, опытно-конструкторским производством и применением биологических чипов разных типов, а также платформ NIA15K (США) и NeuroStem. Вернувшись в Россию, занялся созданием технологической платформы по дизайну, производству и применению тканевых макрочипов человека при поддержке фонда «Сколково». Ведет научную деятельность, является управляющим партнером и операционным директором в «Национальном биосервисе».
Олег Константинович Гранстрем
Кандидат биологических наук
Карьеру ученого начал в петербургском Институте мозга человека. Участвовал в создании исследовательской лаборатории в Oasi Maria Institute for Research on Mental Retardation and Brain Aging (Италия). Позже работал в американском Emory University над изучением молекулярных механизмов функционирования дофаминовой системы мозга. Автор высоко цитируемых научных работ, выполненных совместно с институтом Istituto Superiore di Sanita в Риме по изучению аутоиммунных маркеров неврологических и психиатрических синдромов. Создал R&D подразделение российской фармкомпании «Герофарм». Автор более 30 научных работ и 4 патентов. Разработчик «ГЭБ-ИФА-Теста» — зарегистрированного в России диагностического набора для определения степени повреждения ЦНЧ при черепно-мозговых травмах. Управляющий партнер и директор по развитию «Национального биосервиса».
— В России многие попытки локализации иностранных производств и технологий фактически превратились в переупаковку готовых продуктов или слепое копирование. Есть ли возможность изменить эту ситуацию и создать собственное направление, способное конкурировать на мировом рынке? Исходя из вашего международного опыта, как вы прогнозируете развитие рынка?

Виталий Пруцкий
Пока мы действительно отстаём от сложившейся в мире системы фармацевтических разработок. Нужно признать, что силы здесь не равны: там — сотни миллиардов, которые ежегодно тратятся на развитие и исследования; у нас — много наработок, интенсивный клинический опыт и условия изоляции, которые не способствуют формированию собственных компетенций и технологий. Важно совместить всё это в единый механизм, открытый мировому партнерству.
Зарубежная и российская стартовые позиции несравнимы. Для того, чтобы выйти на какой-то паритет (а паритет не означает, что мы все делаем сами — скорее, мы на равных участвуем в разработках), нам требуются не просто ресурсы. Нужен правильный вектор движения и правильная организация труда.
Начнем с того, что более половины лекарственных средств и тестов, которые используются на территории РФ, импортируются. И даже если мы сейчас соберем все ресурсы воедино — лучшие умы, самых талантливых практиков, максимальную государственную поддержку — и сфокусируемся исключительно на медицине и биологии, даже при всех этих усилиях ситуация сразу не изменится фундаментально.

Олег Гранстрем
Есть страны, которые мыслят стратегически и запускают подобные проекты. Например, Южная Корея не первый год пытается выйти на международный уровень, используя мировой потенциал. Сначала корейские производители кооперировались с американскими фармацевтическими компаниями — учились, получали доступ к технологиям и — по мере накопления компетенций — снижали долю привлечённых специалистов, увеличивая присутствие корейских ученых. И так — по каждому из направлений.

Виталий Пруцкий
Не будем забывать, что при всех этих усилиях успехи Кореи пока достаточно скромные — с учетом больших государственных и частных инвестиций. Этот пример как раз демонстрирует возможность сокращения научно-практического разрыва и одновременно подчеркивает несоразмерность вложений и полученного результата. С одной стороны, это прекрасный образец того, как можно выйти на новый уровень. С другой стороны, мы видим, насколько это феноменально сложно. Хотя одно точно можно сказать: это вложения в будущее, и они окупятся.
Если же смотреть на развитие биотехнологий через призму возможностей искусственного интеллекта, то вы увидите, что сейчас нет ни одной большой классической фармкомпании, у которой не было бы собственного подразделения, ведущего работу в области цифрового здоровья. Идет междисциплинарная интеграция, и я лично знаю многих людей, которые перешли из информатики именно в digital health. Но пока принципиальных прорывов, имеющих результатом массовый мировой продукт, не произошло. Возможно, они будут через 10−15 лет. Например, уже есть разработки ингалятора для больных астмой, который будет управляться со смартфона, считывать биометрические параметры, характерные для пациента, и самостоятельно производить расчёты. Но пока это малодоступные продукты, не способные перевернуть рынок.
Все межотраслевые гиганты, такие как Samsung, LG и другие, имеют свои биофармацевтические подразделения, которые пока не приносят прибыли, — они являются объектом инвестирования длинною в несколько десятков лет. Такие подразделения могут использовать наработки других индустрий — электроники, производства автомобилей, робототехники — и получать прекрасный междисциплинарный опыт, который соединяется с накопленными знаниями в области биофармацевтики.
Уже создано первое лекарство с помощью искусственного интеллекта. Лондонская компания смогла пройти путь от идеи к доклиническим исследованиям всего за 12 месяцев, а не за стандартные 5 лет. Это первый реальный пример, когда R&D не просто тратит деньги на подтверждение возможных гипотез, а имеет конкретный результат.
Уже создано первое лекарство с помощью искусственного интеллекта. Лондонская компания смогла пройти путь от идеи к доклиническим исследованиям всего за 12 месяцев, а не за стандартные 5 лет. Это первый реальный пример, когда R&D не просто тратит деньги на подтверждение возможных гипотез, а имеет конкретный результат.

Олег Гранстрем
Резюмируя все вышесказанное, в 10-летней перспективе мы будем вынуждены оставаться в прежней зависимости от мировых разработок, особенно в области терапии и диагностики социально значимых заболеваний. Чтобы создать нечто инновационное в области фармацевтики, мы будем пользоваться тем, что делается в мире. Нам важно научиться перенимать технологии, адаптировать их и создавать своё. За отведенное время России необходимо выйти на паритет и начать работать с мировым научно-практическим сообществом на уровне партнеров, продолжая постоянно учиться.
Даже если мы сегодня сделаем нечто прорывное с помощью искусственного интеллекта, вывод его на рынок займет много времени. Поэтому мы не можем не работать с зарубежными партнёрами, потому что так или иначе наши пациенты в ближайшей перспективе будут лечиться иностранными лекарствами, диагностироваться иностранными тестами.

Виталий Пруцкий
Важно и то, что замыкаться внутри системы означает отстать навсегда. Мы будем ещё долгое время зависимы, и лучшее, что мы можем сделать, — это в процессе совместной работы перенять как можно больше опыта и технологий. И в этом может помочь только практическая работа: невозможно получить опыт, участвуя исключительно в конференциях и совместных публикациях. Это должна быть работа бок о бок — только тогда возможно эффективное обучение. Мы можем максимально интегрироваться в процесс совместных разработок, чтобы помочь разработать лучшие лекарства и обеспечить себя ими. Тому, чему мы можем научиться, работая с международным научно-практическим сообществом, невозможно научиться самим.
Уже создано первое лекарство с помощью искусственного интеллекта. Лондонская компания смогла пройти путь от идеи к доклиническим исследованиям всего за 12 месяцев, а не за стандартные 5 лет.
— В 2019 году Минпромторг представил проект стратегии развития фармацевтической промышленности России до 2030 года. В документе продолжена идея концентрации на соблюдении лекарственной безопасности страны и представлены разные сценарии развития — от оптимистических (где экспорт значительно увеличивается в перспективе) до пессимистических (с упором на импортозамещение жизненно важных препаратов и медицинских изделий). Но о проблемах, которые сегодня обсуждаем мы с вами, в документе говорится немного. Получается, что при всей мощи национальных проектов, направленных на развитие научной сферы, говорить о реальных результатах на фоне мирового опыта в области биотеха мы сможем еще не скоро. Но если мы не будем делать ничего, то этот разрыв будет только увеличиваться. Создавая свой собственный рынок лекарственных средств, исследований, вкладывая в R&D сектор и в развитие лабораторной диагностики, мы должны говорить о сервисной составляющей рынка, которая сегодня практически полностью локализована за пределами страны. Разве импортозамещение возможно без создания целостной сервисной системы, которая обеспечивает его жизнедеятельность?

Виталий Пруцкий
Вполне закономерно, что мы хотим иметь что-то своё и гордиться успехами. Поэтому российские компании пытаются все сделать у себя, создать замкнутый цикл или перезаказать фрагменты исследований за рубежом, не вникая в их суть. Здесь и находится корень проблемы, мешающей развитию рынка. И он не в банальной локализации, а в том, что у нас нет своего сервисного рынка. Если говорить об этом всерьёз, нужно посмотреть на систему организации рынка тех стран, у которых после десятилетних вложений все получилось.
Возьмём, например, Великобританию. Там на одного серьезного фармпроизводителя приходятся сотни исследовательских и сервисных компаний. Даже крупнейшие игроки рынка, осуществляющие весь цикл деятельности — от ранних разработок до производства и внедрения, не делают все сами. Например, на 5 гигантов, которые уже три сотни лет определяют вектор развития британской фармпромышленности, приходится более 3000 организаций, которые их обслуживают. И каждая из них глубоко специализируется на своём спектре технологий, на своём направлении работы, где экспертиза взращивается годами.

Олег Гранстрем
Это контрактные исследовательские организации (CRO), выполняющие достаточно простые дискретные функции, которые фарма аутсорсит просто потому, что им не выгодно это делать у себя: рациональнее такие услуги купить. Это тривиальные вещи, входящие в обязательном порядке в цикл разработки, которые ты просто покупаешь.

Виталий Пруцкий
Ни одна, даже самая большая, фармкомпания со своими 4−6 млрд долларов инвестиций не может себе позволить все делать у себя и, что логично, не хочет. Это вопрос и экономики, и ресурсов. Существует рынок CRO, сформированный 50−60 лет назад, который появился вместе с индустриализацией подхода к диагностике и разработке лекарственных средств, поэтому создание технологий и поиск новых молекул осуществляется объединенными силами многих компаний. Весь сервисный рынок, сформированный, чтобы обеспечивать деятельность крупных предприятий, имеет весьма большую ёмкость. У нас же он пока отсутствует, и его пора создавать.

Олег Гранстрем
С учетом того, что в норме CRO на 3−4 порядка больше, чем самих производителей, нужно признать, что пора учиться тому, как делать банальные вещи правильно. Учится у тех, у кого они десятилетиями получаются — и с научной точки зрения, и с коммерческой. В этом подходе не нужно тратить время на изобретение велосипеда — следует взять за основу уже разработанный и доказавший свою эффективность принцип. Ни одна фармкомпания не способна разработать лекарство сама. Это просто невозможно — иметь все современные методы, оборудование, технологии и кадры.

Виталий Пруцкий
Поэтому в отсутствие рынка CRO, российские компании находятся в вакууме, реализуя свои разработки. Они вынуждены либо сами делать непрофильные для себя вещи, либо заказывать их втридорога за рубежом. Отсутствие специалистов или размещение заказов в непрофильных академических организациях, которые никогда этим толком не занимались и не могут качественно выполнить задачу, приводит, как правило, к нулевому результату или к ресурсно затратному, а значит, непомерно дорогому. Гораздо эффективнее было бы развивать отечественный сектор CRO.

Сергей Анисимов
Замечу, что в России за последнюю четверть века сформировался вполне цивилизованный сервис клинических исследований. Есть представительства западных клинических CRO, и есть вполне конкурентоспособные отечественные компании. Однако, речь идет только о секторе клинических исследований — последнем этапе разработок лекарственных средств и диагностических тестов. А предшествующие ему этапы доклинических разработок, поисковых исследований не представлены вовсе. Даже инновационные сколковские стартапы часто находятся в сервисном вакууме и, потратив на хаотичную активность грантовые деньги, нередко сходят с дистанции. У них мало шансов развить хорошие идеи, лежащие в основе проектов, привлечь серьезных инвесторов, потому что отсутствуют сервисные инструменты развития. Стартап, который пытается все сделать сам, обречен.
Если вы посмотрите на рынок труда, то специалистов, квалификация которых позволяет выполнять элементарные лабораторные операции, тоже недостаточно. У нас в корне отсутствует класс technicians — квалифицированных лаборантов. Вот и получается, что все, связанное с технической экспертизой, уже является проблемой.
Отрадно, что понимание важности технических кадров для биобанкирования и работы в области клеточных технологий быстро растёт. Появляются программы, касающиеся развития фармацевтической отрасли, генетики и биотехнологий.
Ни одна фармкомпания не способна разработать лекарство сама. Это просто невозможно — иметь все современные методы, оборудование, технологии и кадры.
—  При участии в подобных программах врачи и пациенты становятся частью общей системы развития знаний о заболеваниях. Обе стороны заинтересованы в ранней диагностике и эффективном лечении болезни. Большую роль в формировании рынка высокотехнологичных медицинских услуг играют биобанки, ведь при создании лекарственных средств невозможно обойтись компьютерным моделированием или экспериментальным тестированием на животных. Молекулярные мишени для новых препаратов, биомаркеры заболеваний возможно найти только при использовании в экспериментах биологических материалов, которые получены непосредственно от пациентов. Причём эти материалы должны квалифицированно собраться, обрабатываться, храниться и транспортироваться. Немногие знают, что именно биобанкам мы обязаны формированию самого принципа персонализированной медицины и, как следствие, выводу на рынок высокоэффективных препаратов и средств молекулярной диагностики в последние 20−25 лет.
Существует ли в России рынок биобанкирования, соответствующий мировым стандартам, или это по-прежнему система не связанных друг с другом и оторванных от разработок активностей на базе клинических и научных учреждений?

Виталий Пруцкий
Тема биобанков в России постепенно набирает обороты, и если раньше об этом можно было услышать только с высоких трибун, то сейчас о том, что биобанкирование — это хорошо, говорят на разных уровнях. Однако до сих пор остается задача продвигать явление биобанкирования и на уровне врачебного сообщества, и на уровне населения, и на уровне руководителей лечебно-профилактических учреждений.
Для сравнения: мировые биотехнологические компании и ключевые фармацевтические лаборатории в Европе и Северной Америке используют услуги сотен биобанков.

Олег Гранстрем
Биобанкирование — мировая тенденция. В пример можно привести китайский «Проект трех миллионов геномов», в ходе которого будет прочитан геном одного миллиона человек и их микробиоты (бактерий, необходимых для жизнедеятельности человеческого организма), а также геном миллиона растений и животных. Продуктивно работает биобанк Соединенного Королевства, хранящий более 500 000 биологических образцов человека.

Сергей Анисимов
Интереснейший опыт есть у американской компании «23andMe» по запуску первого проекта коммерческого генетического тестирования, в ходе которого более миллиона человек добровольно стали донорами. Генетические данные, собранные американским биобанком, уже используются в медицинских исследованиях и имеют результаты в виде лекарств.

Виталий Пруцкий
Исследовательские и клинические биобанки являются важнейшим инструментом прогрессивного развития современной биологии и медицины. В частности, их роль в создании новых лекарственных средств и методов диагностики невозможно переоценить. Биобанки способствуют глубокому внедрению в клиническую практику высокотехнологичных методов лечения и дают возможность говорить об индивидуальном подходе — к отдельному пациенту или схожей по характеристикам группе.
Коллекции образцов биоматериалов и собственные биобанки позволят снизить зависимость от импорта. Но важно не просто создать этот рынок у себя, а включиться активно в международное сотрудничество. Национальная технологическая инициатива (НТИ) и, в частности, дорожная карта «Хелснет» именно на это и направлена. Люди, стоящие у руля НТИ, понимают, что у науки и болезней нет границ, и нельзя идти по пути закрытой системы биобанкирования.

Олег Гранстрем
Существует международная организация, которая на глобальном уровне поддерживает деятельность биобанков. Это ISBER (International society for biological and environmental repositories) — «Международное общество для биологических и экологических репозиториев». Это единственный глобальный форум, занимающийся решением научных, технических, правовых и этических вопросов, связанных с работой биобанков. Задача ISBER — создавать возможности для распространения инноваций, гармонизировать подходы к эволюционирующим задачам репозиториев биологических образцов. На территории России официальным партнером и проводником идей ISBER является «Национальный биосервис».

Сергей Анисимов
Поэтому мы ведем активную просветительскую работу среди врачей и организаторов здравоохранения с целью внедрения самой концепции биобанкирования в качестве важного инфраструктурного элемента, обеспечивающего связь между практической медициной и разработками. Мы стали одними из создателей Национальной ассоциации биобанков (НАСБИО), которая призвана объединить усилия российских специалистов в области биобанкирования, наладить их взаимодействие между собой и внутри профессионального научно-медицинского сообщества.

Виталий Пруцкий
Мы создаем прозрачную систему и цивилизованный рынок с легальным и этически ответственным биобанкированием. Образцы биоматериалов — это ресурс для разработки лекарств и развития персонализированной медицины, ключ к поиску биомаркеров для ранней диагностики социально значимых заболеваний. При создании лекарств требуются многие тысячи образцов, а это, в свою очередь, формирует необходимость объединять рынок и создавать устойчивую партнерскую сеть. Чтобы выполнить все перечисленные задачи, необходимо планомерно участвовать в создании инфраструктуры сервисных организаций для эффективного обслуживания глобальной сети фармакологических и диагностических компаний. Этим мы и занимаемся в последние годы.
—  Как мотивировать врача и пациента для участия в подобных R&D программах? Что получает врач и что — обычный человек?

Олег Гранстрем
Важно, чтобы сами пациенты понимали необходимость такой работы. Но ещё важнее, чтобы активно включалось врачебное сообщество. Как ни парадоксально это прозвучит, но зачастую в сознании докторов появление новых лекарств и средств диагностики не связаны напрямую с результатами работы биобанков.

Виталий Пруцкий
Мы постоянно сталкиваемся с информационным вакуумом и отсутствием элементарных знаний в этой области в медицинском сообществе, не говоря уже о пациентах. Даже квалифицированные врачи и администраторы медицинских учреждений в большинстве случаев не имеют представления о том, как разрабатываются лекарственные препараты и диагностические тесты. К сожалению, в большинстве медицинских вузов нашей страны эта тема находится за рамками образовательного процесса, не важно, идет речь о клинической медицине или о лабораторной.
Молодых врачей учат, как пользоваться тестами, но о том, откуда они берутся, в учебных курсах информации нет. В медицинских институтах проходят основы фармакологии, дают классификацию фармакологических препаратов, но то, каким образом молекула становится лекарством, а биомаркер — тестом, остается за кадром.
Молодых врачей учат, как пользоваться тестами, но о том, откуда они берутся, в учебных курсах информации нет.
— Получается замкнутый круг. Если врачи не включаются в подобную работу и не получают о ней знаний, то и системно изменить ситуацию достаточно сложно?

Виталий Пруцкий
Это огромная проблема! Поверьте, говоря об отсутствии необходимых знаний у врачебного сообщества, я точно знаю, о чем говорю. Во время учебы в медицинском институте мне не слова не сказали, откуда вообще берутся лекарства, которыми на шестом курсе учили лечить. В буквальном смысле — ни одного слова. И это не национальная особенность образования. Я достаточно хорошо представляю, как учат в Великобритании. Точно так же и там студенты не получают никакой информации о происхождении лекарств, или диагностических методов, или тестов. Нужно ли это менять? Безусловно! Если чуть расширить возможности стандартного обучения и дать информацию обычному врачу и врачу-руководителю, то мы получим новое поколение профессионалов, мыслящих иными категориями.
В конце концов, мы говорим об одном и том же: если вы хотите, чтобы у пациента были определенные лекарства, то неважно, как они сделаны: разработаны за границей с участием русских врачей или созданы исключительно отечественными умами на базе зарубежных технологий. Чтобы появилось лекарство, нужна система. Необходимо иметь информацию о том, как его разрабатывают, участвовать в самом процессе разработки и быть партнером. В этом случае возможен трансфер компетенций, а не только покупка самих технологий (как правило, уже устаревших) или готовых продуктов.

Сергей Анисимов
Это невозможно сделать усилиями одних только отечественных фармкомпаний, которые пока делают первые шаги в системе разработок. Современной российской фармацевтической промышленности немного лет. А создание культуры ведения бизнеса, системы связей между его участниками, соответствующей экосистемы — это долгий процесс. В развитых странах он занял не одну сотню лет. Но у нашей страны нет столько времени. Быстрые формирование новых компетенций — это также условие лекарственной безопасности страны: если не умеешь разрабатывать сам, то будешь всегда зависеть от политической и экономической ситуации в мире.
Существенная часть работы — это клинические исследования, которые давно стали привычной практикой. Есть новое лекарство — проводятся клинические исследования, чтобы получить одобрение регулятора и вывести препарат на рынок. Эта конечная часть разработок любому врачу понятна. А что происходит на доклинических исследованиях — это terra incognita. Как эти молекулы стали лекарствами? Какова роль биобанкирования в исследованиях? Путь, который необходимо пройти до этапа клинических исследований, не всегда понятен врачебному сообществу. А без партнерства с ним этот путь не будет пройден. Поэтому мы продолжаем каждый день рассказывать о системе работы биобанков и вовлекать в эту научно-практическую деятельность врачей, учёных и администраторов лечебных учреждений.
Таким образом, мы демонстрируем медицинскому сообществу целый пласт активности, который сейчас никто не видит, но который лежит в основе будущих лекарств и методов. Участие врачей в этой работе — это потребность отрасли. Благо, существует экономическая возможность заинтересовать их. Проекты в области биобанкирования — значительная часть рынка разработок, сопоставимая по объему с клиническими исследованиями. Образно говоря, клинические исследования — это только видимая часть айсберга.

Виталий Пруцкий
Это не только новый рынок, а род инновационный деятельности, включающий в себя важные процессы, происходящие в лабораториях до того и для того, чтобы лекарство оказалось на уровне клинических исследований. Из тысяч кандидатных молекул до них доходят единицы. И даже когда лекарство перешло на уровень клинических исследований, многое из того, что мы делаем, имеет целью выявить принцип действия лекарства на пациента. Мы можем разрабатывать диагностический тест, который определяет, как пациент будет реагировать на лекарство. То, что мы делаем с точки зрения потребностей фармкомпании, начинается гораздо раньше — на уровне «таргет дискавери», то есть поиска и валидации тех молекулярных мишеней, на которых впоследствии нужно фокусироваться при разработке лекарств.

Олег Гранстрем
Есть и другая сторона медали. Специалисты в отделениях работают непосредственно с пациентами и заинтересованы в описанной работе, но на уровне учреждения мало что решают. Если мы и получаем поддержку, то это инициатива, исходящая от среднего звена — от конкретного врача. Главный же врач с течением карьеры становится администратором, медицинским чиновником. Он понимает язык отчетности, мыслит статистическими данными. Поэтому мы предлагаем руководителям лечебных учреждений и врачам дополнительное направление, которое не потребует много времени и вовлеченности персонала. Идея проста: нет образцов биологических материалов — нет новых лекарств. Хотите лечить пациентов — пусть не сию секунду, но в перспективе — участвуйте в нашей деятельности, вносите свой посильный вклад в то, чтобы у нас были лучшие лекарства и средства диагностики.

Виталий Пруцкий
И это работает. Первое, что движет специалистами, которые сотрудничают с нами, — это высокая моральная позиция, профессиональный долг, если хотите. Для них важно помочь пациентам, если не этому конкретному, то будущим со схожим диагнозом.
Второе — это научный интерес. На уровне многих учреждений внедрены стандарты оценки, в которые включается количество научных публикаций, уровень цитирования и размещение в международных журналах.
Мы не можем покрыть всю медицину совместными исследованиями ни по ресурсам, ни по экспертизе. Но мы можем при совместной работе достичь этих KPI за счёт публикаций, в том числе международных. Эти результаты учитываются в оплате труда врачей-исследователей, они важны для их карьеры.

Олег Гранстрем
Для них это действительно большая проблема: иногда практических разработок в сфере науки нет, и публиковать в журнале нечего, некоторые не владеют иностранным языком, хотя обладают уникальным клиническим опытом. В этом разрезе мы декларируем следующий посыл: вы становитесь частью разработки и включаетесь в совместную деятельность. Это подразумевает авторство в публикациях, участие в научном процессе.

Виталий Пруцкий
Третий момент, который позволяет продуктивно работать с врачебным сообществом, — финансовое вознаграждение. Оплата научно-методического сопровождения наших проектов — это возможность получить внебюджетное финансирование. Пусть это не великие деньги, но полезные и с финансовой, и с морально-этической точки зрения.
Мы обратили внимание на следующий факт — среди работающих с нами медицинских организаций больше болеющих за результат, чем мотивированных рублем.
Конечно, это не то же самое, что клинические исследования, к которым все привыкли, но мы предпринимаем все шаги, чтобы сделать деятельность исследовательских биобанков немедленно полезной для пациента.
В норме биобанк — это филантропия: пациент соглашается на то, что его биоматериал будет использован для разработки будущих лекарств. Мы делаем так, чтобы пациент участвовал в исследовании и уже сейчас получил полезный результат. Это происходит за счет привлечения возможностей нашей собственной молекулярно-генетической диагностической лаборатории. Для назначения современных лекарств должны учитываться генетические особенности пациента. Это особенно актуально в онкологии, когда опухоль мутирует и становится устойчивой к терапии. В рамках проектов по биобанкированию мы определяем такие мутации и сообщаем результаты лечащим врачам. Это позволяет им своевременно изменить стратегию лечения и тем самым дать пациенту дополнительные годы жизни — персонализированная медицина в действии. Таким образом через наши исследования прошли сотни пациентов в Санкт-Петербурге, и мы расширяем возможности для других регионов — везде, где есть сеть лабораторий «НБС» и ведутся проекты по биобанкированию.
В 2019 году сообщество специалистов по биобанкированию решило объединить усилия — была создана ассоциация НАСБИО. Её активность будет сфокусирована на внедрении в работу российских биобанков единых стандартов и методических подходов, принятых в международной практике, на содействии в разработке и реализации проектов сотрудничества с исследовательскими центрами и фармацевтическими компаниями, развитии взаимодействия с международными профильными организациями (ISBER, BBMRI-ERIC и др.), а также проведении образовательных программ.
Президентом Ассоциации является директор «НМИЦ профилактической медицины» Минздрава России, профессор, член-корреспондент РАН Ольга Драпкина.
Среди участников НАСБИО — Центр стратегического планирования и управления медико-биологическими рисками здоровью, НМИЦ профилактической медицины, НМИЦ акушерства, гинекологии и перинатологии им. В. И. Кулакова, Первый Московский государственный медицинский университет им. И. М. Сеченова, ФНИЦЭМ им. Н. Ф. Гамалеи, Институт цитологии РАН, Национальный биосервис, Институт регенеративной медицины МНОЦ МГУ, Медико-генетический научный центр, Сколковский институт науки и технологий, и др.
О «Национальном биосервисе»
Портфельная компания «Биофонда» Российской венчурной компании (РВК), резидент кластера биомедицинских технологий фонда «Сколково» и официальный партнер Международного общества биологических и экологических репозиториев ISBER. Компания является официальным исполнителем проекта по созданию национальной сети биобанков в России по решению Межведомственной рабочей группы по разработке и реализации Национальной технологической инициативы (НТИ).