Взрослые игры, детские страхи
Название выставки отсылает к одноименному бестселлеру Эрика Берна — психолога, который еще в 1960-х годах объяснил миру, что человеческое общение редко бывает простым и прямым.
Берн писал об «играх» как о повторяющихся, зачастую неосознаваемых моделях поведения, за которыми всегда стоят простые и уязвимые желания, например, быть увиденным, признанным, любимым. Именно этот психологический подтекст становится главным героем экспозиции, развернувшейся в пространстве современной петербургской галереи. Куратор Анастасия Семевская построила выставку как честный и местами болезненный разговор о двух мирах — детском и взрослом, немного наивном и серьезном.
Экспозиция состоит из двух контрастирующих пространств. Они противопоставлены не только по смыслу, но и по цветовой среде, атмосфере, даже по тактильным ощущениям. Первый зал — это возвращение в детство. Это пространство открытости, уязвимости, и доверия, которое еще не знает страха быть осужденным или отвергнутым.
Второй зал — резкий контраст. Здесь разворачивается мир взрослой игры, где близость нередко подменяется контролем, а искреннее желание «быть со мной» — сложным. Зритель, переходящий из одного пространства в другое, оказывается перед выбором: живость или выученная роль? Выставка заставляет замереть, оглянуться на себя и спросить: «А в какую игру играю я?»
Фото: Редакция журнала «Эксперт» Центр Аналитики»
Вход в первый зал обозначен дорогой из желтых кирпичей, созданной художником Alesha. Это прямая отсылка к «Волшебнику Изумрудного города» — но скорее ироничный, чем сказочный. Пространство над головами зрителей раскрывается голубым «небом» и мягкой световой средой, созданной Вадимом Тишиным. С этого «неба» спускаются керамические капли дождя Ольги Симоновой.
У Ксении Воскобойниковой разноцветные керамические пирамиды складываются в ритмическую структуру. В них — детская простота формы и первозданная энергия цвета. Владимир Загоров проходит путь от прямолинейной, почти игровой музыкальности к абстрактному мобилю, где звук превращается в движение и баланс. Стены заполняют счастливые лица, вышитые Анастасией Фомичевой, — образы радости напоминают внутреннее состояние.
Анастасия Иваненкова добавляет в этот мир ноты подросткового бунта, потому что ее ироничные вышивки балансируют между дерзостью и уязвимостью, будто напоминая, что даже в самом защитном «колючем» поведении часто скрывается просто желание быть принятым.
Второй зал встречает зрителя иначе. С порога — пирамида из советского мыла, созданная Семеном Мотолянцем. Это монументальный, почти ироничный образ бытовой реальности, где повседневность превращается в символ очищения — и одновременно износа, повторяющейся рутины, попытки отмыться от чего-то, что, возможно, въелось навсегда.
Сказочные герои Инны Гринчель оказываются запертыми в стеклянных банках — словно экспонаты Кунсткамеры. Их образы больше не принадлежат свободной фантазии ребенка. Возможность выйти за пределы собственной роли здесь отсутствует. Рядом Владимир Козин превращает некогда беззаботных колобков в жесткие квадратные фигуры.
Фото: Редакция журнала «Эксперт» Центр Аналитики»
Игры у Юлии Павловой уже не кажутся безобидными. Ее работы напрямую называются «Апокалипсис" — и это превращает игру в метафору глобальной тревоги, экзистенциального страха. В этом контексте карточные домики Софии Азархи выглядят особенно пронзительно: они подчеркивают иллюзорную, шаткую стабильность взрослого мира, который рушится от одного неосторожного дуновения.
Екатерина Ермолаева и Карлос Каньяс обращают внимание на материальный мир вещей. Их работы возвращают зрителя из пространства сказки в мир бытовых предметов, где игра уступает место обыденности. То же ощущение усиливают разбросанные по залу вентиляторы Александра Дашевского — холодное, механическое дыхание повседневности.
Екатерина Ермолаева и Карлос Каньяс обращают внимание на материальный мир вещей. Их работы возвращают зрителя из пространства сказки в мир бытовых предметов, где игра уступает место обыденности. То же ощущение усиливают разбросанные по залу вентиляторы Александра Дашевского — холодное, механическое дыхание повседневности.
Персонажи Игоря Плотникова наполнены тревогой и экзистенциальным осознанием конечности. Даже абстрактная живопись здесь звучит иначе, потому что в отличие от солнечных, почти музыкальных работ Владимира Загорова в первом зале, полотна Ильи Брумм несут в себе внутреннюю боль, разлом, надлом. И только Марта Мартынова позволяет зрителю выдохнуть в философском пейзаже — в задумчивости бытия, которая, тем не менее, не особо снимает напряжение.
Выставка становится полем для анализа собственных внутренних конфликтов. Это опыт узнавания себя в тех самых берновских «играх» — и одновременно попытка услышать своего внутреннего ребенка, который по-прежнему хочет любви без условий.
В экспозиции представлены работы Софии Азархи, Александра Дашевского, Инны Гринчель, Владимира Загорова, Владимира Козина, Семена Мотолянца, Юрия Никифорова, Игоря Плотникова, Сержа Полякова и многих других художников. Каждый из них говорит об игре на своем языке — но все они, так или иначе, обращаются к одному и тому же вопросу: как сохранить в себе живого человека, когда мир требует быть роботом, подчиненному системе?
Уходя с выставки, вы снова пройдете по дороге из желтых кирпичей. И вопрос не в том, чтобы выбрать «детский» зал и остаться там навсегда — это невозможно. Вопрос в том, чтобы научиться замечать, когда ты начинаешь играть не в жизнь, а в роль. И хотя бы иногда — возвращаться. Ведь, как писал Эрик Берн, за любой игрой всегда скрывается желание быть любимым. И это, пожалуй, единственная игра, которую не надо прекращать.
Материал подготовлен: стажер редакции — Логинова Анна